При этом правлении типы людей — самые разнообразные. Демократия кажется прекраснейшей формой правления: она подобна пестрому платью, изукрашенному всевозможными цветами, и она пестрит разными нравами. Она заключает в себе все роды правлений. Если желаешь управлять, не нужно для этого способностей или подготовки; нет надобности быть управляемым, если не хочешь подчиняться, ни воевать, когда другие воюют, ни заключать мир, когда другие заключают. Если закон устраняет тебя от участия в суде и в управлении, ты все-таки можешь, когда тебе угодно, судить и управлять.
В демократии люди, приговоренные к смерти или к изгнанию, тем не менее остаются и ходят открыто, выступают героями, и никто не заботится об этом. Тут все можно попирать ногами, лишь бы ладить с народом. Это — образ правления приятный, анархический и пестрый, предоставляющий равенство равным и неравным. Наглость, своеволие, распутство и бесчинство тут увенчано, восхваляется и называется прекраснейшими именами: наглость — образованностью, своеволие — свободой, распутство — великолепием, бесстыдство — мужеством.
Платон рисует демократический тип расточительного сына скупого отца — «олигарха». Такой человек живет, поддаваясь постоянно какой-нибудь прихоти. То он пирует и приглашает флейтисток, то довольствуется одной водой и измождает себя, то увлекается гимнастикой, потом предается лени и ничем не интересуется; то как будто начинает заниматься философией, а чаще вдается в политику, всходит на трибуну, говорит и делает, что на ум взбредет... Нет в его жизни ни порядка, ни закона. «Это — пестрый человек».
Демократия вырождается в тиранию. Благом для нее является свобода, и ее губит ненасытная жажда свободы, подобно тому, как олигархию губит ненасытная жажда богатства.
Демократическое государство, горя жаждой свободы, попадает в руки дурных виночерпиев; оно упивается несмешанной свободой и восстает против властей, обвиняя их, как преступников и олигархов, а тех, кто повинуется властям, презирает, как рабов и людей ничего не стоящих, тех же, кто равняет правителей с управляемыми и управляемых с правителями, оно прославляет и удостаивает почестей.
В демократии свобода проникает и в частную жизнь. Отец тут равняется с сыном и боится его, а сын равняется с отцом, не стыдится и не боится родителей, чтобы быть свободным. Метек — все равно, что гражданин, а гражданин — все равно, что метек. Учитель боится учеников и льстит им, а ученики презирают учителей и «педагогов». Молодые состязаются со стариками, а старики снисходят, особенно вежливы и ласковы к ним, чтобы не показаться людьми суровыми и деспотичными.
Между мужчинами и женщинами здесь господствует равенство. Анархия идет и далее: даже животные в таком городе чувствуют себя гораздо свободнее, и собаки там бывают таковы, каковы их господа, а ослы и лошади привыкают ходить свободно и важно, сталкивая тех, кто не посторонится.
В демократии люди, приговоренные к смерти или к изгнанию, тем не менее остаются и ходят открыто, выступают героями, и никто не заботится об этом. Тут все можно попирать ногами, лишь бы ладить с народом. Это — образ правления приятный, анархический и пестрый, предоставляющий равенство равным и неравным. Наглость, своеволие, распутство и бесчинство тут увенчано, восхваляется и называется прекраснейшими именами: наглость — образованностью, своеволие — свободой, распутство — великолепием, бесстыдство — мужеством.
Платон рисует демократический тип расточительного сына скупого отца — «олигарха». Такой человек живет, поддаваясь постоянно какой-нибудь прихоти. То он пирует и приглашает флейтисток, то довольствуется одной водой и измождает себя, то увлекается гимнастикой, потом предается лени и ничем не интересуется; то как будто начинает заниматься философией, а чаще вдается в политику, всходит на трибуну, говорит и делает, что на ум взбредет... Нет в его жизни ни порядка, ни закона. «Это — пестрый человек».
Демократия вырождается в тиранию. Благом для нее является свобода, и ее губит ненасытная жажда свободы, подобно тому, как олигархию губит ненасытная жажда богатства.
Демократическое государство, горя жаждой свободы, попадает в руки дурных виночерпиев; оно упивается несмешанной свободой и восстает против властей, обвиняя их, как преступников и олигархов, а тех, кто повинуется властям, презирает, как рабов и людей ничего не стоящих, тех же, кто равняет правителей с управляемыми и управляемых с правителями, оно прославляет и удостаивает почестей.
В демократии свобода проникает и в частную жизнь. Отец тут равняется с сыном и боится его, а сын равняется с отцом, не стыдится и не боится родителей, чтобы быть свободным. Метек — все равно, что гражданин, а гражданин — все равно, что метек. Учитель боится учеников и льстит им, а ученики презирают учителей и «педагогов». Молодые состязаются со стариками, а старики снисходят, особенно вежливы и ласковы к ним, чтобы не показаться людьми суровыми и деспотичными.
Между мужчинами и женщинами здесь господствует равенство. Анархия идет и далее: даже животные в таком городе чувствуют себя гораздо свободнее, и собаки там бывают таковы, каковы их господа, а ослы и лошади привыкают ходить свободно и важно, сталкивая тех, кто не посторонится.
Как нежны здесь граждане! Малейший намек на рабство их раздражает, и они не могут этого терпеть. Они не обращают внимания на законы писаные и неписаные, чтобы никто и никак не был их господином. Но одна крайность вызывает другую, противоположную. Так бывает в природе, так и в государственном строе. Излишняя свобода приводит ни к чему иному, как к рабству, частное лицо и город.
Из демократии, таким образом, возникает тирания, из крайней свободы — величайшее и жесточайшее рабство. Болезнь, зародившаяся в олигархии (плутократии), порабощает государство и при демократии; это — род праздных и расточительных людей, трутней, из которых одни с жалом, а другие без жала. Они, появляясь в государстве, приводят его в волнение, как жар и желчь тело.
В демократии есть три разряда людей. Один, который зарождается благодаря своеволию; в олигархии он не в чести, в демократии же стоит во главе: к нему принадлежат демагоги; кто из них повострее, тот говорит и действует, а прочие, сидя вокруг кафедры, шумят и не терпят, чтобы говорилось иное, так что всем заправляют демагоги. Другой разряд — люди богатые, собиратели меда, лучшая пища для трутней. А третий разряд — демос, частью, живущий собственным трудом, частью безработный, мало приобретающий, но сильный своей численностью. Стоящие во главе его отымают состояние у имущих и разделяют это состояние между народом, большую часть оставляя себе. Ограбленные вынуждены защищать себя; тогда их обвиняют в том, что они олигархи и злоумышляют против демоса. Те, видя это, волей-неволей становятся действительно сторонниками олигархии.
Являются доносы, разбирательства, взаимная борьба. Какой-либо вождь становится во главе демоса, который его питает и выращивает. Так рождается тирания... Она вырастает из предстательства.
Платон ярко изображает, как тирану сама необходимость и судьба предписывает либо самому погибнуть от врагов, либо тиранствовать и из человека стать волком. Предстатель демоса и будущий тиран не останавливается ни перед чем; он изгоняет и казнит своих сограждан, оскверняя свои уста и нечестивый язык их кровью, обещает народу прощение долгов и раздел земель.
Так демос, по выражению Платона, убегая от дыма рабства, попадает в огонь деспотии и вместо излишней и неуместной свободы облекается в тягчайшее и горькое рабство...
Платон был принципиальным противником демократии. В «Горгии» им проводится мысль, что дело хорошего гражданина совершенствовать нравственно сограждан, и, исходя из этой точки зрения, он осуждает, например, Перикла, который, по его словам, испортил афинян, сделав их празднолюбивыми, трусливыми, болтливыми и жадными до жалованья, впервые введенного им. Но Платон последователен: он слагает вину за разложение общества не на одного Перикла: наравне с последним виновниками являются и Кимон, и Фемистокл, и даже Мильтиад; Платон прямо говорит, что в Афинах не было ни одного поистине хорошего государственного деятеля. Он — не только против демократии IV в., ему современной; он — против всего того направления, которое приняла история Афин, против всего ее предыдущего хода, всего исторически сложившегося афинского строя.
Из демократии, таким образом, возникает тирания, из крайней свободы — величайшее и жесточайшее рабство. Болезнь, зародившаяся в олигархии (плутократии), порабощает государство и при демократии; это — род праздных и расточительных людей, трутней, из которых одни с жалом, а другие без жала. Они, появляясь в государстве, приводят его в волнение, как жар и желчь тело.
В демократии есть три разряда людей. Один, который зарождается благодаря своеволию; в олигархии он не в чести, в демократии же стоит во главе: к нему принадлежат демагоги; кто из них повострее, тот говорит и действует, а прочие, сидя вокруг кафедры, шумят и не терпят, чтобы говорилось иное, так что всем заправляют демагоги. Другой разряд — люди богатые, собиратели меда, лучшая пища для трутней. А третий разряд — демос, частью, живущий собственным трудом, частью безработный, мало приобретающий, но сильный своей численностью. Стоящие во главе его отымают состояние у имущих и разделяют это состояние между народом, большую часть оставляя себе. Ограбленные вынуждены защищать себя; тогда их обвиняют в том, что они олигархи и злоумышляют против демоса. Те, видя это, волей-неволей становятся действительно сторонниками олигархии.
Являются доносы, разбирательства, взаимная борьба. Какой-либо вождь становится во главе демоса, который его питает и выращивает. Так рождается тирания... Она вырастает из предстательства.
Платон ярко изображает, как тирану сама необходимость и судьба предписывает либо самому погибнуть от врагов, либо тиранствовать и из человека стать волком. Предстатель демоса и будущий тиран не останавливается ни перед чем; он изгоняет и казнит своих сограждан, оскверняя свои уста и нечестивый язык их кровью, обещает народу прощение долгов и раздел земель.
Так демос, по выражению Платона, убегая от дыма рабства, попадает в огонь деспотии и вместо излишней и неуместной свободы облекается в тягчайшее и горькое рабство...
Платон был принципиальным противником демократии. В «Горгии» им проводится мысль, что дело хорошего гражданина совершенствовать нравственно сограждан, и, исходя из этой точки зрения, он осуждает, например, Перикла, который, по его словам, испортил афинян, сделав их празднолюбивыми, трусливыми, болтливыми и жадными до жалованья, впервые введенного им. Но Платон последователен: он слагает вину за разложение общества не на одного Перикла: наравне с последним виновниками являются и Кимон, и Фемистокл, и даже Мильтиад; Платон прямо говорит, что в Афинах не было ни одного поистине хорошего государственного деятеля. Он — не только против демократии IV в., ему современной; он — против всего того направления, которое приняла история Афин, против всего ее предыдущего хода, всего исторически сложившегося афинского строя.
